Глава 2. «Мотивационная»

Итак, возможно, вы посмотрели передачу «Сверхспособности. Полиглоты» на телеканале «Наука» либо встретили старого друга или подругу, и оказалось, что он или она спокойно путешествует по миру, потому что, как вам кажется, «очень хорошо» знает английский.

Может быть, вы давно в глубине души лелеяли мечту выучить китайский. А может, все люди, знающие языки, кажутся вам обладателями некоего таланта, суперспособностей.

Возможно, и вы пробовали самостоятельно «пощелкать Дуолинго» или поучить иероглифы, но ничего не получилось. Вы разуверились в себе и думаете, что иностранный язык — это «не мое».

Опираясь на свой опыт, скажу честно: у многих из нас, выученных еще советскими школами, иностранный язык навсегда застрял в статусе предмета. Мы его «прошли», сдали, получили оценку — но так и не заговорили на нем в реальной жизни.

Присоединяйтесь. Сам-то я такой же. Вот до 37—38 лет вообще не думал, что смогу выучить что-то иностранное. Как я уже рассказывал, два года пытался прокачать иностранный язык. Что об этом написано в интернете? Если говорить совсем своими словами: учить можно в любом возрасте. Да, с возрастом что-то дается сложнее. Зато взрослый обычно лучше понимает, зачем ему всё это нужно, способен сам организовать занятия и сознательно двигаться к цели.

Ну ладно, а насколько «хорошо» я его буду знать? Что вообще значит: «хорошо» знать? Пообщался со специалистами. Получил ответ: «Выучить язык, по сути, невозможно, вы сами должны определить, что вы хотите знать и на каком уровне». Да… Стало «еще понятнее».

В лоб набрал в Википедии «Полиглот». Прочитал определение. Да... Стало «ещё понятнее». А вот как полиглоты стали полиглотами, про это толком ничего не написали.

Но я хочу поговорить не о полиглотах. Точнее, не только о них. Меня заинтересовал другой вопрос. Почти каждый из нас однажды сделал нечто невероятно сложное — в детстве освоил язык. Мы этого даже не помним, и поэтому почти не считаем достижением.

А что должно произойти, чтобы язык у человека вообще не появился? И что эти крайние случаи могут сказать нам, взрослым людям, которые заранее решили: «Я неспособный», «Мне поздно», «Мозг уже не тот»?

Зацепку для этого вопроса я неожиданно нашёл не в учебниках по грамматике, а в историях о детях-маугли.

Вот смотрите. Если ребёнок с первых лет растёт среди людей и имеет доступ к полноценному человеческому языку, он обычно осваивает его как естественную часть своего развития.

А что происходит, если нормального общения с людьми почти не было? Тут и начинаются совершенно другие истории.

Дина Саничар. Индийский мальчик лет шести, живший в XIX веке, которого, согласно сохранившимся свидетельствам, нашли рядом с волками. Он передвигался на четвереньках, рычал. Его забрали и отдали в приют. Со временем он освоил прямохождение и некоторые человеческие бытовые привычки, но говорить, по свидетельствам современников, так и не научился.

При этом мы не знаем, каким было состояние Дины до его обнаружения — не было ли у него нарушений развития. Поэтому использовать его историю как чистый эксперимент «вот здоровый ребёнок, выросший без людей» нельзя.

Еще несколько примеров. Виктор из Аверона. Франция, конец XVIII века. Возраст мальчика оценивали примерно в двенадцать лет. Мальчика обнаружили в лесу. Он не говорил, лазил по деревьям и питался тем, что находил в природе. Полноценной речи он не приобрёл, хотя освоил отдельные слова и начал привыкать к людям.

Джон Ссебуня. Уганда, 1991 год. По рассказам, в три года он сбежал в лес после того, как увидел, как отец убил мать. Там он несколько лет жил рядом с обезьянами. В источниках расходятся точные возраст и продолжительность жизни в лесу. Когда его нашли, по описаниям очевидцев, у него было необычно много волос на теле, а на коленях образовались грубые мозоли от постоянного передвижения на четвереньках. Он ел корни и фрукты и не умел ходить прямо. После реабилитации он научился говорить.

И вот этот случай зацепил меня особенно. Джон попал в лес не младенцем: до этого он уже несколько лет жил среди людей. Его язык ещё только формировался, но человеческое общение в его жизни уже было. После возвращения он не просто снова научился жить среди людей и говорить. Позже он пел в детском хоре.

То есть человек несколько лет прожил в совершенно невероятных условиях — а потом стал певцом. Конечно, из одной такой истории нельзя выводить универсальный закон. Но контраст с другими детьми-маугли я запомнил.

Оксана Малая. Украина, 1983 год. Родители игнорировали дочь, и она выросла в будке вместе с собакой по кличке Найда. Когда Оксану в восемь лет отдали в интернат, она передвигалась на четвереньках, ела из миски, рычала и кусалась. На реабилитацию ушло десять лет, но она не смогла полностью адаптироваться к жизни. К совершеннолетию Оксана научилась говорить простыми предложениями и могла поддерживать элементарный диалог.

По материалам 2006 года, во взрослом возрасте Оксана жила в психоневрологическом интернате и ухаживала за животными. Речь её оставалась ограниченной по словарному запасу и сложности конструкций. Могла общаться на бытовые темы, но, несмотря на значительный прогресс, определённые когнитивные и социальные ограничения сохранялись.

Все эти истории очень разные, и сложить из них чистый научный эксперимент невозможно. Мы часто не знаем точно ни состояния ребёнка до изоляции, ни продолжительности этой изоляции, ни того, сколько общения с людьми всё-таки было.

Но одна вещь выделяется особенно: полноценный человеческий язык не развивается в изоляции сам по себе. Для его развития нужна человеческая среда. Нужно, чтобы к ребёнку обращались, отвечали ему, показывали вещи, что-то делали вместе с ним. Нужны другие люди.

И вот здесь я впервые посмотрел на собственную проблему с другой стороны. У меня-то всё это уже было. Я вырос среди людей. Я уже однажды освоил язык. Я умел разговаривать, читать, спорить, шутить, объяснять свои мысли. То есть огромный языковой фундамент в моей голове уже существовал.

Конечно, освоение первого и второго языка — это не одно и то же, и истории детей-маугли ничего напрямую не доказывают об изучении иностранного языка взрослым человеком. Но для меня вопрос уже звучал иначе: если мой мозг однажды смог освоить язык вообще, почему я заранее решил, что второй язык для него невозможен?

Иногда я ловлю себя на мысли: как было бы интересно провести одно необычное исследование. Представьте взрослого здорового человека, который на несколько лет полностью погружается в иноязычную семью. Все окружающие общаются с ним так же, как обычно общаются с маленьким ребенком: много говорят, сопровождают речь жестами, показывают предметы, вместе выполняют повседневные действия, постепенно усложняют язык, поддерживают и терпеливо повторяют одно и то же столько, сколько потребуется. При этом исключаются словари, учебники и любые материалы на родном языке (ну, кроме, может быть, этой книги).

Поставить такой многолетний эксперимент в чистом виде практически невозможно: слишком много факторов пришлось бы контролировать, да и искусственно ограничивать человеку доступ к родному языку было бы сомнительно с этической точки зрения. Но как мысленная модель он мне кажется интересным. Только задумайтесь: если взрослому человеку создать условия, хоть немного похожие на те, в которых ребёнок годами осваивает свой первый язык, насколько далеко он сможет продвинуться без привычного нам обучения?

А если уж совсем пофантазировать, можно представить ещё один эксперимент. Допустим, существует какой-нибудь всесильный гипноз, способный на пару часов откатить психику взрослого человека к возрасту одного–четырёх лет. А затем на эти несколько часов помещать его в полностью иноязычную среду — день за днём, месяц за месяцем.

Я бы, например, согласился. Вот это было бы интересно — посмотреть результат!

Чем дольше я крутил в голове эти невозможные эксперименты, тем сильнее упирался в одну вещь: без человеческой среды язык сам по себе не появляется. Но ведь и одной средой дело явно не исчерпывается. Есть ещё сам человек — и тот мозг, которому всё это предстоит освоить.

А теперь давайте перевернём картину.

До сих пор речь шла о детях, у которых мог быть вполне сохранный мозг, но почти не было нормальной человеческой языковой среды. А что если произойдёт наоборот — если человеческая среда была, речь сформировалась, но сам мозг оказался устроен совершенно необычно?

Подобные примеры можно найти в научной и популярной литературе, а также в других открытых источниках. И эти истории – еще более сюрреалистические.

Шлитци Сёртис (США). Этот уникальный артист жил в XX веке, десятилетиями выступал в цирковых шоу и даже снимался в кино — например, в фильме «Уродцы» 1932 года. У него была микроцефалия и выраженные интеллектуальные нарушения. Речь оставалась очень ограниченной, однако он общался с окружающими, произносил простые слова и фразы и понимал многое из того, что ему говорили.

В СМИ можно найти историю одного француза. Этот человек с общим IQ — 75, вербальным — 84 был женат, воспитывал детей и работал государственным служащим. В возрасте сорока четырех лет он обратился в клинику с жалобой на слабость в ноге. После проведения МРТ и КТ врачи обнаружили поразительную особенность: из-за тяжелой гидроцефалии большая часть полости черепа была заполнена жидкостью, а кора головного мозга оказалась сильно сдавлена и истончена.

В младенчестве ему установили шунт из-за гидроцефалии. В четырнадцать лет потребовалась его коррекция, после которой возникшие симптомы исчезли. Остальные годы его развитие и медицинская история ничем особенным не выделялись. В течение последующих десятилетий заболевание медленно прогрессировало.

Очень показательно то, что, несмотря на столь выраженные изменения, человек сохранил способность мыслить, говорить, работать, создать семью и вести вполне обычную жизнь. Это ещё раз показывает, насколько далеко при медленно развивающихся изменениях может зайти компенсация человеческого мозга. Только представьте: на снимках огромную часть пространства внутри черепа занимали расширенные желудочки с жидкостью — но аппарат мышления продолжал функционировать.

Также можно найти случай, противоположный предыдущему. Одна замужняя китаянка, мать дочери, в возрасте двадцати четырех лет обратилась к врачам с жалобой на головокружения. После исследования обнаружилось, что у пациентки полностью отсутствует мозжечок. Однако женщина могла спокойно жить, хотя и не могла четко выговаривать какие-то слова или попасть пальцем в нос с закрытыми глазами.

То есть чуда в смысле «мозжечка нет, а она совершенно здорова» не произошло. Ограничения были серьёзными. Но поразительно другое: при полном отсутствии этой структуры она всё-таки научилась самостоятельно ходить, разговаривать, выросла, вышла замуж и родила дочь.

И тут удивительно то, насколько далеко смогла зайти эта компенсация — пусть и неполная. Мозг, развивавшийся с самого начала без мозжечка, смог в значительной степени компенсировать его отсутствие. Ещё удивительней это выглядит потому, что мозжечок невелик по объёму, но в обычном человеческом мозге содержит гораздо больше нейронов, чем их находится в коре больших полушарий.

Опишу крайний случай. Об этом писали российские СМИ со слов лечащего невролога; подробной научной публикации мне найти не удалось, а пациент отказался от дальнейших исследований. Наш соотечественник из Подмосковья в шестьдесят лет обратился к врачам с жалобами на ограничение подвижности руки и ноги. После проведения КТ обнаружилось, что у него полностью отсутствует левое полушарие мозга.

То есть человек полноценно прожил жизнь, женился, получил образование и даже не подозревал о такой «особенности». Если описание этого случая точное, получается, что оставшееся полушарие смогло взять на себя не только свои функции, но и очень многие функции отсутствующего «товарища». Причём настолько успешно, что эта анатомическая аномалия не проявляла себя целых шестьдесят лет.

Я не привожу эти истории как доказательство того, что человеческий мозг способен на всё. Не способен. И у каждого из этих людей были свои ограничения. У одних случаев есть подробные научные описания, о других мы знаем главным образом из исторических свидетельств и журналистских материалов.

Но после знакомства со всеми этими историями мои собственные жалобы стали звучать для меня несколько странно.

Я вырос среди людей. В детстве освоил родной язык. Учился, работал, разговаривал, читал, запоминал тысячи вещей. У меня нет микроцефалии, тяжёлой гидроцефалии, отсутствующего мозжечка или половины мозга. Так с чего я вообще решил, что в тридцать семь лет мой вполне обычный мозг уже не способен освоить ещё один язык? Может быть, сначала всё-таки попробовать?

Можно метафорично сравнить человека с компьютером, а язык - с операционной системой. Одно без другого — просто груда пластика или набор символов на диске. Только вместе они составляют законченную функциональную конструкцию.

Аналогия, конечно, кривая: язык не лежит в голове отдельным файлом и второй язык не устанавливается рядом с первым как Windows рядом с Linux. Но она помогает понять одну вещь: человеческий мозг эволюционно приспособлен к языку — примерно как конфигурация железа какого-нибудь планшета Redmi рассчитана на работу с Android. На другое «железо» эту систему просто так не установишь. Для наших предков способность общаться, понимать друг друга, совместно действовать и передавать опыт была не развлечением — от неё во многом зависело выживание.

Значит, способность освоить язык у меня уже есть. Я ей однажды воспользовался — просто настолько давно, что этого не помню. И тогда возникает другой вопрос: что происходит с этой способностью во взрослом возрасте? Можно ли как-то снова задействовать её уже для второго языка?

Иногда мне вообще трудно представить язык как нечто отдельное от человека. Я получил его настолько рано, что не помню себя без него. Им я называю вещи, объясняю себе происходящее, разговариваю с другими и во многом — с самим собой. Где здесь заканчиваюсь «я» и начинается язык?

Не знаю.

Но именно поэтому мне кажется странным представлять изучение второго языка просто как запоминание ещё одного набора слов и правил.

Мой мозг уже сумел освоить огромную языковую систему. Настолько огромную, что я пользуюсь ею каждый день и почти никогда не думаю, какие сложные операции при этом выполняю.

Причём сама способность к языку даже не привязана исключительно к звуку. Глухие люди могут пользоваться полноценными жестовыми языками, а исследования мозга показывают, что обработка жестовых и звучащих языков опирается на частично перекрывающиеся нейронные сети.

MacSweeney M. et al., 2008 — «The Signing Brain: The Neurobiology of Sign Language».

И тогда у меня снова возникал тот же вопрос: если мой мозг уже однажды освоил одну огромную систему языка, почему я заранее решил, что он не способен освоить ещё одну?

С такими мыслями я взялся за дело. Начал заниматься самостоятельно.

← Назад Следующая →